Как-то Вова Агаян выдал фразу, которую я теперь часто вспоминаю. Он как раз вернулся в Минск из Кореи (южной разумеется). Пока его не было, Минск успел измениться. Из города спальных районов и магазинов «8-22», он стал городом не покидая который, можно купить Zara, H&M и крылышки в KFC. А минчане, одуревшие от этих благ западной цивилизации, принялись бродить по торговым центрам и, конечно, пить кофе. Сама фраза звучала так: «Такие все вокруг классные, такие классные и я тоже хочу быть классным!».

Суть не в том, что Вова не классный, а в том, что изменились стремления. Эти слова можно высечь на надгробии крутизны. Рэндл Патрик Макмерфи умер у нас на глазах, Джонни Страблер умер у нас на глазах, и даже Мотоциклист из фильма «Бойцовая рыбка» умер у нас на глазах. Вова отправил их всех в могилу. Да и не он один.

В этой фразе заключен разворот, произошедший в массовой культуре. Признаком хорошего вкуса, да и в целом, перестали быть элитарность, недоступность и закрытость. Теперь вкус определяется эрудированностью, популярностью и открытостью, или, по-другому, следованием за трендами и одобрением.

Говорю об этом так, как будто есть выбор. Только трагедия в том, что крутизна вызывает восхищение, удивление или уважение. Она притягивает своей силой и свободой, но свобода означает одиночество. И если классными могут быть все, или почти все, то крутыми — нет.