Дважды в жизни мне доводилось чинить звёздное небо. Некоторые звёзды тускло светили, пропадали целые созвездия. Приходилось брать стремянку и подниматься к ним с паяльником. Сейчас я даже не вспомню спектакль, к которому была эта декорация огромного, чёрного, бархатного неба. Думаю, к утреннему и детскому. Ведь какому взрослому человеку есть дело до звёзд?

Театр, в котором я работал, назывался Молодёжным. Наиболее регулярно посещали его пенсионерки. Конкуренцию им могли составить только группы шумных старшеклассников и отчего-то солдаты с приставленным к ним офицером.

После третьего звонка я приглушал свет в зале и выводил его на сцену. Для некоторых спектаклей партитура на этом и заканчивалась. Оставалось наблюдать в окно светоцеха, как спектакли постепенно преображаются от премьеры к финалу сезона. Наблюдать с тем удовольствием, которого лишены самые преданные ценители этого вида искусства. Замечать, как актёр запинается о небрежно расставленную декорацию или скверно прибитое покрытие. А другие его подначивают за неловкость. Суфлируют друг другу, повторяя чужие реплики как на спиритическом сеансе вызывая из памяти забытые слова. Случалась и спешащая куда-то раньше времени музыка и опоздавшая к своему выходу гроза, которую актёры ждут в растерянности. Спектакль живёт и стареет, обрастая новыми репликами и интонациями. Каждый собранный зал неповторим. И если жизнь — это театр, то верно и обратное.

Потом в нашей жизни случились гастроли Японского императорского театра. Тогда меня стали называть Андрэ-сан. Внизу Хикэру и крутившийся возле него Саша Колос со сцены жестами показывали, как поступить со светом прожектора. Когда он был выставлен, Хикэру наклеил на пульт ленты с иероглифами — что за что отвечает.

Но меня поразила даже не традиционная деревянная обувь, в которой некоторые японцы работали с той невозмутимостью, с которой невозможно, например, представить белоруса в лаптях. А то, что у каждого из них всегда был нужный инструмент под рукой, в поясной сумке. Это было удивительно, что у монтажника с собой молоток, у костюмера игла и мотки ниток. А у моих коллег-осветителей — фильтры и фольга чтобы придать свету на сцене геометрические пропорции.

Но когда их императорские гастроли закончились, всё пришло в норму. Сидя в первых рядах, я смотрел, как собирают декорацию. И после фразы «Витёк, подкинь молоток!», как и положено, молоток действительно летел через всю сцену.

Однажды мне выпало проводить сложный спектакль по пьесе Теннесси Уильямса. В светоцех принесли небольшой телевизор и видеомагнитофон, и я, наверное, раз пять посмотрел его в записи. Актёры на сцене оставались в свете одного прожектора, пока всё остальное погружалось в темноту, и озвучивали мысли своих героев. Было что-то личное, даже сокровенное в этом спектакле, в нереалистичном, сложном освещении и паузах, которые возникали при этих переходах. Я знал, что в этот момент старые прожекторы трещат над головами зрителей, нагреваясь и остывая. А за драпировкой сцены всё так же лежат небрежно сложенные декорации других спектаклей. Фальшивый камин, шатёр, голова коня. Да, может быть, это было самой средней, очень рядовой постановкой в мировом масштабе. Но в финале спектакля который я провёл, когда зал аплодировал, было чувство, что на этот раз аплодируют и мне.